Красное, испачканное черным. Туман грубой вязки.

Мир гудит — за пределами головы, в которой живу. Кажется, я иду: мимо несется воздух.

В тот день я потерял тебя и нашел ключ. Ты сама позвонила утром, чтобы сказать. Утром. Странное время, чтобы делать что угодно.

А потом, выходя из квартиры, нашел эту вещицу — у коврика с желтой бахромой вылезших ниток. Ключ. Пара ногтей в длину, пластмассовый, явно игрушка, что им откроешь?

Зачем-то положил в нагрудный карман, застегнул, потом на ходу еще проверял — тощая выпуклость под фланелью, тоньше косточки птицы.

Едва понимал, зачем вышел.

Мир заверещал, когда я переходил дорогу — чуть не задавила машина. Успела притормозить. Боднула по ноге, завалила на капот, а через несколько шагов я даже не чувствовал ушиб.

И тут все навалилось, как будто ждало, — прохожие, уличные музыканты, громкая реклама, чайки на набережной. Что-то еще более мерзкое. Голова треснула, как арбуз, и пошли мысли о тебе.

Кроссовки в грязи. Туман распускался.

Я пришел в кофейню, и ты была официанткой — я увидел тебя, когда она обернулась на резкий звук. Твой профиль. Ты. Потом она продолжила ставить посуду, и ты исчезла.

Женщина в книжном, вышедшая из бара девушка.

В этот день я терял тебя каждый час — ты просачивалась через других.

На ночь я повесил ключ на нитку, перевязал на шее.

Когда пил кофе на кухне, ты снова позвонила, сказала:

— Знаешь, меня никогда и не было.

— Знаю, никогда и не было.

За ночь в квартире выросли деревья, и я проснулся в молодом лесу. Мои ступни встали на пружинистый мох. Щетинистая трава щекотала голые ноги.

Все краны молчали, а в ванне появилось озерцо с зонтиками кувшинок. Умылся. Набрал номер друга. Нет, ты приезжай сам, посмотри.

Еще пять минут бродил сквозь зеленый свет: плющ оплел окна, и в комнаты вливалось солнце, подернутое тиной. Молчание перебивалось только стуком сердца.

Шевеление на пальцах ноги — вскрикнув, стал стряхивать с себя слизняка.

Потом не выдержал и вышел.

Расслабился, когда прохожий в спортивной куртке толкнул плечом. Всё на своих местах.

Потом еще шатался по двору, избороздил шагами асфальт, избегая газонов. Впитывал каждую ругань и всю трескотню, которую слышал, через поры.

В это утро полюбил то, что ненавидел. Когда узнал пару лет назад, что гравитация — это искривление пространства, сразу понял. Пространство тошнит от каждой вещи — как иногда меня. Но в то утро все изменилось.

Когда приехал друг, я уже думал, что зря его вызвал. Мямлил, что выпил лишнего, что от меня ушла ты…

— Ты же ни с кем не встречался, — удивился он.

— Я не говорил.

Когда мы зашли, он долго тер глаза. Будто лес забрался ему под веки, и его можно выдавить.

Потом молчал, пошел, не разуваясь, в комнату.

— Что это? — спрашивал он, глядя на выросшие до потолка стволы. Хвоя мешалась с листвой. Окна уже все залепил плющ, но было светло.

Тело показалось мне тесной, неудобной одеждой, я потолкался с другом и ушел на кухню. Здесь травинки пробивались через стыки плиток на полу, а первые деревца еще опасливо жались к стенам. На полке рядом с солонкой я нашел птичьи яйца.

В траве шныряли мыши: я различил две серые спинки.

Вернулся к другу — он стоял, раскинув руки, посередине комнаты. Нет, сказал я, этого не было еще вчера. Нет, я не знаю, что с этим делать.

А сам — думал, что перенесу постель вниз, что открою балконную дверь, чтобы дать деревьям больше света.

Он долго молчал, вскидывая вдруг правую руку, будто придумывал что-то, но тут же опускал. По-рыбьи хлопая ртом. Иногда слова вытекали из него, как сок из пробитой березовой коры. И потом он ушел.

…К вечеру все залил мрак, и я лежал в траве, слушая голоса птиц, стрекот насекомых, всю животную возню вокруг себя, безумную жизнь — она шуршала листвой, ползала вокруг, перелетала с ветки на ветку, скребла когтями по коре, переговаривалась сама с собой завываниями, пением, лаем.

Среди шума я слышал твой голос и отвечал. Я хотел тебе позвонить, но не нашел телефон.

Засыпая, я сжал ключик на груди.

Шум, заглушающий мысли. Диссонансы. Голова не болела, она была снарядом, готовым рвануть.

Исчезли окна. На месте входной двери вырос раскидистый дуб, и заросшие стены — не было видно ни клочка обоев — уходили дальше и дальше, превращая квартиру в огромный лабиринт из зелени.

Я стал искать кофеварку, но преобразилось все: исчезла мебель, растворились вещи. На месте ванной разлилось озеро размером с двор — я испугался поворачивать. Вернулся в то, что называл раньше комнатой. Птичий щебет сквозь гул в голове. Через кроны сочился золотой свет — хотя не было солнца, а потолок, оплетенный ветвями, еще высился над головой.

Я вслушался. Во мне звучали десятки и сотни голосов. Обо мне и моей жизни. Учителя, друзья, родители, любимые.

Как лунатик я бродил под это бормотание. Едва привык. Стал говорить с собой вслух, чтобы перекрыть их.

Напротив места, где стояла кровать, увидел низкую белую дверь. Ее не было раньше.

— Выход?

Я за несколько мгновений подскочил и стал дергать за ручку — закрыто.

— Как игрушечная.

Я нащупал ключ. Он вошел плотно, будто рука в перчатку, и я повернул его с щелчком против часовой стрелки. Один, два, три раза… до упора.

Я хотел увидеть улицу, двор, лифт — что угодно, только не тесную комнату с белыми стенами. Но когда я вошел, радио в черепной коробке умолкло.

Здесь умещался только я — и овальный стол, на котором в ряд стояли три клетки. Черные пернатые тела с горбатыми клювами, уткнувшимися в грудь. Легкое шевеление, тихое неразличимое дыхание.

Месяц назад ты подарила мне трех воронов. Как я мог забыть? Клетки стояли в комнате, а потом исчезли.

Поочередно скрипнули дверцы. Еще до того, как погладить птиц, я понял. Позавчера меня все-таки сбила машина.

Я постучал по каждому клюву — они казались мне, как всегда, деревянными. Вороны стали переминаться с одной лапы на другую и мотать головами.

— Пора просыпаться.

2016, Санкт-Петербург

Крот Некрот идет через земли мертвых, Крот Некрот собирает камни. Темными тропами идет, чернее черных, влажную почву загребая назад. В его лапах шуршат скорлупки, и он прячет их в рот.

Глыбы каменного мусора над головой. О-н-и называют их домами, дорогами, больницами, школами. Крот Некрот называет их головной болью. Кости черепа зудят и вибрируют, когда он пробирается под этим тяжелым панцирем.

Новые толчки — значит, поезд проехал в тоннеле рядом, в нескольких километрах, и Крот торопится, потому что отстал от времени.

Метро. Их там сразу трое.

Первая — девочка, которая дает жизнь неживому. Шьет новых зверей из рваных игрушек и кусков ткани. Ставит их на полку над кроватью, а те жмутся гурьбой друг к другу и молчат — до ночи, когда можно будет перешептываться и тихо, почти про себя, смеяться. Среди них есть сова с головой осьминога и шестиногий пес.

Крот Некрот сам беззвучно посмеивается, вспоминая этих животных.

Второй — мальчик, который приручает звуки. Он знает, как можно с головой уйти в гудок паровоза или шум прибоя, какие на ощупь их обертоны, он разрезает городские шумы на ноты и готовит из них музыку. Хотя он не любит мелодии, и тем более современные: он любит звук.

Крот Некрот сам гудит в такт, когда слышит его мысли.

Третий — мальчик, который похож на волшебника. Он не волшебник, конечно. Просто вокруг него слишком много совпадений: они ложатся ступенями перед ним, и он идет, не разбирая пути — слишком занят тем, что впереди. Это замечают другие. То скажет кому-то слова, случайно, вскользь, но удивительно кстати, то окажется в нужное время в нужном месте.

Крот Некрот качает головой. Он видит то, что происходит.

Мальчик, похожий на волшебника, сидит напротив девочки, которая дает жизнь неживому. Он ерошит светлые, коротко стриженные волосы, пытаясь смахнуть с себя дрожь, смотрит в сторону, смотрит на нее — и пытается поймать взгляд из-под рыжего кудрявого огня. Она улыбается, не в телефон и не своим мыслям, а просто — будто свет проходит изнутри через ее лицо.

Он к ней не подойдет. Только выйдет на той же станции, пройдет пару кварталов, плюнет и развернется. Что ж он как маньяк?

Тени от фонарей станут гуще.

Она не заметит его, и даже — поначалу — толпу парней, которая встретит ее за углом. Изобьют до крови, вымажут ею асфальт, задерут юбку, но ничего не успеют: испугаются женщины с овчаркой.

Девочка, дающая жизнь неживому, зайдет в квартиру на дрожащих ногах и с распухшим лицом. На следующий день она выбросит игрушки.

Мальчик, который похож на волшебника, отправится домой пешком, через дворы и шумные проспекты, зайдет в продуктовый и купит сигареты — в тот вечер начнет курить. Затягиваясь пятой сигаретой за час, он проклянет свою сумбурную жизнь.

Через час встретит мальчика, который приручает звуки. Тот замнется, но попросит у него зажигалку, и он ответит: «Иди нахуй».

Мальчик, приручающий звуки, пройдет мимо, в арку. И попадет будто в новый город — из какофонии, диссонансов, шумов, которые сдавливают голову изнутри. Мозги покажутся ему дрожжами, от которых пухнет череп.

Он поспешит домой, забудется тишиной и крепким сном без сновидений.

Через полгода все трое, в один день, в разных частях города покончат с собой.

***

Крот Некрот качает головой, хотя знает все наперед. Птичья почта последние годы носила ему лишь окровавленные конверты с пустотой внутри.

Он подберет еще три скорлупки. Теперь нужно ждать — и идти медленно-медленно, чтобы соки текли в нем так неспешно, как жизнь в теле многовекового дуба. Так медленно, чтобы дни неслись быстрее шальной мухи.

Он выйдет на поверхность. Мы сказали бы — «потеряв счет времени», только Крот Некрот никогда не считал время.

Земля мертвых останется позади, и перед ним расстелется степь. Крот Некрот разомнет тело, Крот Некрот начнет искать место. Много шагов по нежной земле, на которой не останется следов: она вернет ему следы.

Крот остановится и сядет. Настанет время разбивать скорлупки камнями — и из треснутых оболочек в землю польются жидкие семена. Бережно, осторожно он будет ломать скорлупу. Несколько дней и ночей. Неспешно и в нужном порядке.

Когда он закончит, вверх потечет огонь.

Все вдруг пошли туда, на пустошь, — как облака, гонимые ветром. Сегодня Праздник, можно не спать всю ночь: а уж что ночь нашепчет на ухо, то и делай, сегодня вреда не будет.

Даже свечей не брали: смеялись, когда лес подставлял ветку или царапал кожу (куда девалась боль?), падали и хохотали. Обнимались и звонко целовали щеки, если натыкались друг на друга. Пели песни: с одного края людского моря они перекатывались на другой.

Кто-то оставался. Садились на траву в круг, взявшись за руки, — такая была ночь, можно было смотреть вместе один сон, и то не смыкая глаз.

Другие шли дальше, за край леса. Туда, где проглядывало рыжее зарево.

— Кажется, как будто я вас знаю не ночь, — говорила одна девушка своим новым друзьям, — а намного, намного дольше.

Парни усмехались. Тот, что с морщинами у уголков глаз и с седыми волосами — он сказал им, что с такими родился — прикрывал глаза. Будто думал или вспоминал что-то.

Другой вслушивался в голоса птиц, редкие в эту ночь и такие красивые. Складывал из них новую песню. Его так и звали — «Поющий с птицами».

Из леса они вышли держась друг за друга, и только сбавили шаг, идя к обрыву. От того, что происходило на пустоши. Молчаливо переглядывались и просто шли дальше.

За ночь в степи вырос огненный лес. Языки пламени взлетали вверх из самой земли, раскидывали ветки, колыхались под ветром… нет, казалось, что это они разгоняют ветер.

Лес из живого огня. Пламя чертило в ночном воздухе картину — и каждое мгновение она была новой.

Все вокруг молчали и смотрели. Казалось, был слышен только треск огненных языков, которые лизали воздух.

Трое подошли к обрыву и сели на него, свесив ноги. В глазах каждого из них огненный лес был своим: в черных, серых и зеленых глазах он отражался по-своему. Трое прижались друг к другу, но все были зачарованы зрелищем.

Так и просидели — долгие часы, пока ночь не стала клониться к рассвету. И тогда, к самому его началу, заметили, как рядом мелькнула чья-то фигура, поросшая шерстью.

Первой его увидела девушка. Косматый черный зверь, ростом с высокого человека, длинным носом и огромными лапищами. Почему-то она даже не вздрогнула, заметив это чудовище — и даже тогда, когда разглядела, что половина его тела лишена плоти. Торчали только голые кости.

Крот Некрот сел рядом, на край обрыва, и сложил лапы на груди.

— Как красиво, — сказал он.

2019, Санкт-Петербург

— Они прям бомбардируют, — говорит мама.

Мы сидим на крыльце. Жуки со стрёкотом и звоном бьются о лампу, обжигаются, плотными шарами падают на стол. Расползаются. Машут лапками, если приземлились на спину.

У нас здесь майские жуки, пишу я подруге, она шутит: «Но ведь ещё апрель».

Я стряхиваю их со стола, выливаю с чаем из кружек, отмахиваюсь телефоном и сигаретными пачками.

Потом — выуживаю из раковины, ловлю футболкой тех, кто залетел в дачу.

— Я что, его убил?

— И не надейся.

— Я не надеюсь. Скорее переживаю.

— Ты что, даже жука убить не можешь?

Мама удивляется.

Ночью я ложусь и полчаса слушаю низкий гул, от которого дрожат стёкла во всей даче. На другом берегу — военный аэродром.

Апрель 2022, Волга

Раздался этот шорох загадочный, неожиданный, и в квартире всё замерло, опустело, посерело, и за проёмом темнота стала чернее, будто все вещи сдвинулись туда и вошли друг в друга так плотно, что ничего не разберёшь — воздух застыл, неслышно загудел в ожидании — я сам не видел этого, я смотрел глазами пса, живущего в квартире. Фро, так его зовут. (Умиление.)

Иногда я упражняюсь в этом — смотреть чужими глазами.

Фро юркнул к входной железной двери и остановился там, поднялся на задние лапы и стал царапать в ответ: я завозился с ключами и ещё долго с ними копался, потому что меня распирало изнутри, колыхалось там, переливалось по сообщающимся сосудам. (Возбуждение.) Ещё потому что связка была неродная, выданная мне хозяевами, я перебирал её, а сами они не спешили открывать. Тогда я нажал на звонок — пилиньк, пилиньк-пилиньк, и хозяева шли ещё несколько секунд. (Тревога.)

Я весь измялся, пока шёл сюда, был слишком неуклюж — в лифт кое-как втиснулся, нетерпеливые створки сжали с боков — ты однажды сказала, что из меня вечно что-то торчит, то рука лишняя, то нога, «как складной ножик, только нескладный». Ты так сказала и точно ты? Точно, и это удачный образ. Сравнение? Метафора?

Вот дверь открылась, и Фро вывалился на меня, а хозяева наоборот, втащили в квартиру, ты с ними, и все такие: где вино? И я: какое вино?

Мы посылали тебя за вином, сказали вы. (Негодование, досада.) А из меня полились другие слова, которые держал в себе всю дорогу, чтобы сказать: я шёл через парк, смотрел на пруд, там отражались деревья, и я думал: что, если все отражения вынырнут из-под воды? Встанут и начнут расти вместо обычных деревьев? Потом посмотрел на те, что уже росли, на кривые стволы и ветви, и подумал: не бывшие ли это отражения?

Вы замолчали. (Растерянность.) Потом один из хозяев, который мужчина, спросил: это было важнее вина? (Настороженность.)

Это ещё не самое важное, ответил я. У пруда, сказал я, сидело сгорбленное, странное, немного похожее на человека, и говорило в камень. Цифры, чётко и отдельно: три, четыре, двадцать, три, четыре, двадцать. Три, четыре, двадцать. (Двадцать — не цифра, поправил хозяин, и ты толкнула его локтем, но посмотрела на меня. Осуждение.)

Там, наверное, просто человек сидел, сказала хозяйка. И держал телефон. Нет, возразил я, оно потом положило камень в траву. Человек вряд ли бы положил телефон в траву, я правильно понимаю?

Вы согласились неуверенно. Ты снова посмотрела с осуждением, хотя я засомневался, попытался смотреть твоими глазами: я стоял кособоко, ещё вжавшись плечом внутрь проёма, щека подёргивалась, лицо застыло без мимики. (Обида.)

У вас всё смешалось, я не разбирал, что вы почувствовали на мои слова — хотя я упражнялся и в этом, а ещё: в том, чтобы выражать свои эмоции. И чувства. Опять забыл, в чём разница. Терапевт дал мне шпаргалку с цветовым кругом, чтобы я умел различать ощущения, а ещё — две пластмассовых трубки от детских телефонов, таких, будто старых дисковых. Пусть будет игра, сказал он, раз пока не получается — вы же любите игры? — я люблю игры — вот давайте собеседнику одну трубку, а в другую говорите, например: я разозлён. Попробуйте, сказал он. Попробуйте. Совсем ничего? Вы расстроились? Я сказал в трубку: я расстроен.

Похоже, вы сейчас тоже огорчились — когда я сказал слова про странное и сгорбленное и что забыл про вино. Но я уже не был уверен. (Смятение.) И хозяин тогда: давайте вместе пойдём, пора бы уж, скоро алкоголь перестанут продавать.

Теперь мы точно возьмём гранатовое, ещё и гранатовое, сказала ты, я заслужила.

(Тревога. Тревога. Тревога.) Всю дорогу. На обратном пути ещё, когда звенели содержимым пакетов, хозяину пришло в голову повести нас к пруду — чтобы стало ясно, что никакого сгорбленного нет, и камня, и три, четыре, двадцать никто не говорит, и отражения на своих местах, где им положено — в воде. Хотя уже стемнело, какие там отражения, кроме фонарей? Действительно.

Нет-нет-нет, зачем мы туда идём, я же всё понял: это Счетовод, я где-то слышал о нём. Он ест людей, затаскивает в пруд, топит и ест, хотя у него не бывает голода. Он не хочет ни есть, ни убивать, у него вообще никаких желаний — у него только камень, в который он говорит цифры, и он знает, что со временем они должны становиться больше. (Ужас.)

Прошли квартал.

Нет-нет-нет, я же всё понял, не надо туда идти. Думал сказать, чтобы они остановились, чтобы мы остановились, лучше согласиться, чтобы не идти, но не сказал. (Страх.)

Я думал и думал — но вы оборачивались на меня так часто (испуг, нервозность), что прояснилось: я говорил это вслух.

Ты отодвинулась, и только когда пришли к пруду, осторожно коснулась плеча, сказала: сегодня ты не пьёшь, а завтра поедем к доктору, правда же поедем?

Пруд лежал чёрным пятном, и в нём расплывались рыжие огни. Шуршали, стрекотали машины за спиной, и вы говорили что-то убаюкивающее, монотонное, гремели пакетами, и потом все встали в ряд напротив воды, только ты — отодвинулась ещё дальше, а меня завораживала эта гладь и рябь впереди, мои глаза почти тонули в ней, я даже почти забыл посмотреть влево — там, где раньше сидело странное сгорбленное.

Но оно и сейчас там было. (Ужас, оцепенение.) Оно договорило в камень: три, четыре, двадцать, снова положило его в траву, потом обернулось — чёрт, это лицо, не смотри на это лицо, не думай об этом лице — и медленно, на корточках, пошло к нам.

Я закричал, а вы меня схватили. Задохнулся криком. Посмотрел вашими глазами и не увидел никого у пруда, вообще никого, только мы вчетвером, вернее, вы трое — и искорёженный я.

Тело расслабилось. Все мускулы вдруг успокоились. Это потому что я снова стал смотреть на пруд, на его гладь и рябь, и даже не слушать и не слышать вас — потому что медленно, постепенно я начинал всё понимать, пока мои глаза захлёстывала чёрная вода.

Сгорбленное, похожее на человека, — это же моё отражение, которое вынырнуло однажды из пруда и село здесь. Потому кривое. А я, значит… тут повалили воспоминания: про брошенную учёбу, медицинские справки, ушедших друзей, про родителей… я, значит, — тоже чьё-то отражение.

И правда, вот же он, другой я: стоял на другом берегу пруда, и мы были как две капли воды, только он стоял прямо, совсем не как нескладный ножик, и его не держали, от него не отодвинулись, и в его руке лежала твоя рука — нет, вернее, другой женщины, но как ты, хотя и не такой красивой (нет, даже красивее), и он точно умел выражать эмоции: он смеялся и что-то с нежностью ей говорил. Она тоже посмеялась, я вздохнул, тело расслабилось ещё больше, и казалось, что я вот-вот растаю, то ли здесь — в черноте воды, то ли там — в черноте проёма, откуда пришёл. А у них, на том берегу, всё было хорошо.

(Надежда.)

Он вдохнул вещество и вскочил со стула, но пошатнулся — пришлось схватиться за барную стойку, вернее, он схватился за барную стойку: древесину, плотность, материю и ее протяженность, за сам бар, за вертикальное измерение пространства и возможность устойчивости, и так представила только часть ума — как если бы ум был яблоком, которое распалось на дольки под яблокорезкой — так представила бы только одна долька из минимум восьми — и каждая еще спорила бы, часть ли она яблока и яблока ли — а вот вторая долька представила, что он схватился за стойку как нищий держится за тысячерублевую бумажку, как младенец впивается руками и зубами в материнскую грудь — впрочем, и здесь есть созвучие с идеей материи, но важно, что вторая долька оперировала не метонимиями, а сравнениями — а третья просто назвала этот момент задержкой, и на этом слове можно остановиться.

Он решил застрять в этом касании: рука сжимает доску, ее липкую лакированную поверхность с шершавым участком, в который уперся большой палец, и ум нужно остановить — подобно тому, как стойка остановила расшатанное тело. Слова продолжили хлестать, но вокруг него: отключили брандспойт, подключили садовый шланг.

Это просто буква. Название вещества. Буква. Он вдохнул ее. Литература в сыпучем виде. Действует мгновенно. Но скоро пройдет. Минут за пять, сказал его друг. Бармен.

Можно остановиться на слове «задержка».

Он посмотрел в зеркало и увидел, как из-под штанин торчат носки с цветными принтами — так слово «задержка» стало значить, что его часть задержалась во взрослении, тащилась за остальной личностью как расстроенный кошачий хвост, но нет — не то чтобы эта часть догоняла или вовсе отказалась от взросления, скорее мутировала, заставляла его бить татуировки и прокалывать уши, приходить на концерты и подмигивать студенткам — заставляла делать то, что он не сделал бы и в двадцать, а в сорок оказалось, что может, и что такие поступки наконец и заливают ему в глотку бодрящую шипучку молодости — но и это не было главным в «задержке», нет — главным стало то, что от движения к старости возможностей определиться становилось всё меньше, выбрать что бы то ни было, и он даже сомневался уже, какую модель отношений с девушкой — женщиной? — он бы предпочел, ведь сожаление о просроченном выборе оказалось только сциллой, а харибдой — современные тенденции к разнообразию, и уже стало нормальным не только отказаться от детей, но и от ладно сбитого брачного союза, как впрочем и от любого союза — такое богатство вариантов утомляло его еще больше: он же так и не понял, что нормально для него.

Нет, у слова «задержка» оказалось еще больше карманов, и когда он забрался на стул и съежился на нем, пока бармен двигал к нему стакан воды, он нашел в этих карманах еще мелочь — нет, не мелочь.

«Задержка» стала значить другое. Он понял, что откладывает возвращение домой — нарочно задерживается в баре, не желая возвращаться домой — не то чтобы из нежелания видеть девушку, но скорее из-за его неуверенности в собственном выборе, и эта неуверенность бегущей строкой мельтешила бы по всему ее телу, и словам, перекрывая их, и касаниям, делая из них тупые тыканья — он нарочно задерживается, потому что дома будет очевидна близость утра, в которое придется тащиться в офис, и здесь нежелание оказывалось очевидным, хотя вновь ни к чему не привязанным: отдельные действия вроде проверки почты, отрисовки логотипов и переписки с клиентами не казались ему совсем уж тошнотворными, но от самой необходимости разило так, что хотелось закупорить нос — например, буквой, этим самым веществом — но не было ли задержкой и всё это беспорядочное плескание мыслей?

Не была ли сама буква задержкой, чтобы не концентрироваться, не останавливаться, не думать о чем-то одном?

«Задержка» была еще и задержкой зарплаты, что в небольшой компании с учетом текущего само собой подразумевалось, но еще задержка была задержкой месячных у девушки — похоже, он задержался, чтобы не думать о ней.

Он долго еще задерживался — приложение клинило, интернет не ловился, деньги не хотели идти с одной карты на другую, карта не искалась, не доставалась, не вытаскивалась со дна рюкзака; ноги не слушались; автобус ближе к полуночи задерживался, то пропадая, то появляясь на интерактивной карте, которая наверняка тоже глючила; он задержался на остановке, когда приехал, чтобы покурить, задержался у магазина «Продукты 24», размышляя, стоит ли взять домой пиво, и задержался в магазине, выбирая это пиво, задержался у подъезда, чтобы покурить еще раз.

Что-то невыносимо маячило, какая-то мысль, и к ней нужно было сделать несколько шагов, но он задерживался, не хотел, и надо было уже просто плюнуть — надо было просто вернуться назад, к плану позапрошлой недели — и он харкнул вслед окурку, брошенному на асфальт, и пошел в квартиру.

Когда он вошел, они оба сказали друг другу «привет» и следом одновременно:

— Я беременна.

— Я пойду на войну.