Он вдохнул вещество и вскочил со стула, но пошатнулся — пришлось схватиться за барную стойку, вернее, он схватился за барную стойку: древесину, плотность, материю и ее протяженность, за сам бар, за вертикальное измерение пространства и возможность устойчивости, и так представила только часть ума — как если бы ум был яблоком, которое распалось на дольки под яблокорезкой — так представила бы только одна долька из минимум восьми — и каждая еще спорила бы, часть ли она яблока и яблока ли — а вот вторая долька представила, что он схватился за стойку как нищий держится за тысячерублевую бумажку, как младенец впивается руками и зубами в материнскую грудь — впрочем, и здесь есть созвучие с идеей материи, но важно, что вторая долька оперировала не метонимиями, а сравнениями — а третья просто назвала этот момент задержкой, и на этом слове можно остановиться.
Он решил застрять в этом касании: рука сжимает доску, ее липкую лакированную поверхность с шершавым участком, в который уперся большой палец, и ум нужно остановить — подобно тому, как стойка остановила расшатанное тело. Слова продолжили хлестать, но вокруг него: отключили брандспойт, подключили садовый шланг.
Это просто буква. Название вещества. Буква. Он вдохнул ее. Литература в сыпучем виде. Действует мгновенно. Но скоро пройдет. Минут за пять, сказал его друг. Бармен.
Можно остановиться на слове «задержка».
Он посмотрел в зеркало и увидел, как из-под штанин торчат носки с цветными принтами — так слово «задержка» стало значить, что его часть задержалась во взрослении, тащилась за остальной личностью как расстроенный кошачий хвост, но нет — не то чтобы эта часть догоняла или вовсе отказалась от взросления, скорее мутировала, заставляла его бить татуировки и прокалывать уши, приходить на концерты и подмигивать студенткам — заставляла делать то, что он не сделал бы и в двадцать, а в сорок оказалось, что может, и что такие поступки наконец и заливают ему в глотку бодрящую шипучку молодости — но и это не было главным в «задержке», нет — главным стало то, что от движения к старости возможностей определиться становилось всё меньше, выбрать что бы то ни было, и он даже сомневался уже, какую модель отношений с девушкой — женщиной? — он бы предпочел, ведь сожаление о просроченном выборе оказалось только сциллой, а харибдой — современные тенденции к разнообразию, и уже стало нормальным не только отказаться от детей, но и от ладно сбитого брачного союза, как впрочем и от любого союза — такое богатство вариантов утомляло его еще больше: он же так и не понял, что нормально для него.
Нет, у слова «задержка» оказалось еще больше карманов, и когда он забрался на стул и съежился на нем, пока бармен двигал к нему стакан воды, он нашел в этих карманах еще мелочь — нет, не мелочь.
«Задержка» стала значить другое. Он понял, что откладывает возвращение домой — нарочно задерживается в баре, не желая возвращаться домой — не то чтобы из нежелания видеть девушку, но скорее из-за его неуверенности в собственном выборе, и эта неуверенность бегущей строкой мельтешила бы по всему ее телу, и словам, перекрывая их, и касаниям, делая из них тупые тыканья — он нарочно задерживается, потому что дома будет очевидна близость утра, в которое придется тащиться в офис, и здесь нежелание оказывалось очевидным, хотя вновь ни к чему не привязанным: отдельные действия вроде проверки почты, отрисовки логотипов и переписки с клиентами не казались ему совсем уж тошнотворными, но от самой необходимости разило так, что хотелось закупорить нос — например, буквой, этим самым веществом — но не было ли задержкой и всё это беспорядочное плескание мыслей?
Не была ли сама буква задержкой, чтобы не концентрироваться, не останавливаться, не думать о чем-то одном?
«Задержка» была еще и задержкой зарплаты, что в небольшой компании с учетом текущего само собой подразумевалось, но еще задержка была задержкой месячных у девушки — похоже, он задержался, чтобы не думать о ней.
Он долго еще задерживался — приложение клинило, интернет не ловился, деньги не хотели идти с одной карты на другую, карта не искалась, не доставалась, не вытаскивалась со дна рюкзака; ноги не слушались; автобус ближе к полуночи задерживался, то пропадая, то появляясь на интерактивной карте, которая наверняка тоже глючила; он задержался на остановке, когда приехал, чтобы покурить, задержался у магазина «Продукты 24», размышляя, стоит ли взять домой пиво, и задержался в магазине, выбирая это пиво, задержался у подъезда, чтобы покурить еще раз.
Что-то невыносимо маячило, какая-то мысль, и к ней нужно было сделать несколько шагов, но он задерживался, не хотел, и надо было уже просто плюнуть — надо было просто вернуться назад, к плану позапрошлой недели — и он харкнул вслед окурку, брошенному на асфальт, и пошел в квартиру.
Когда он вошел, они оба сказали друг другу «привет» и следом одновременно:
— Я беременна.
— Я пойду на войну.
Он решил застрять в этом касании: рука сжимает доску, ее липкую лакированную поверхность с шершавым участком, в который уперся большой палец, и ум нужно остановить — подобно тому, как стойка остановила расшатанное тело. Слова продолжили хлестать, но вокруг него: отключили брандспойт, подключили садовый шланг.
Это просто буква. Название вещества. Буква. Он вдохнул ее. Литература в сыпучем виде. Действует мгновенно. Но скоро пройдет. Минут за пять, сказал его друг. Бармен.
Можно остановиться на слове «задержка».
Он посмотрел в зеркало и увидел, как из-под штанин торчат носки с цветными принтами — так слово «задержка» стало значить, что его часть задержалась во взрослении, тащилась за остальной личностью как расстроенный кошачий хвост, но нет — не то чтобы эта часть догоняла или вовсе отказалась от взросления, скорее мутировала, заставляла его бить татуировки и прокалывать уши, приходить на концерты и подмигивать студенткам — заставляла делать то, что он не сделал бы и в двадцать, а в сорок оказалось, что может, и что такие поступки наконец и заливают ему в глотку бодрящую шипучку молодости — но и это не было главным в «задержке», нет — главным стало то, что от движения к старости возможностей определиться становилось всё меньше, выбрать что бы то ни было, и он даже сомневался уже, какую модель отношений с девушкой — женщиной? — он бы предпочел, ведь сожаление о просроченном выборе оказалось только сциллой, а харибдой — современные тенденции к разнообразию, и уже стало нормальным не только отказаться от детей, но и от ладно сбитого брачного союза, как впрочем и от любого союза — такое богатство вариантов утомляло его еще больше: он же так и не понял, что нормально для него.
Нет, у слова «задержка» оказалось еще больше карманов, и когда он забрался на стул и съежился на нем, пока бармен двигал к нему стакан воды, он нашел в этих карманах еще мелочь — нет, не мелочь.
«Задержка» стала значить другое. Он понял, что откладывает возвращение домой — нарочно задерживается в баре, не желая возвращаться домой — не то чтобы из нежелания видеть девушку, но скорее из-за его неуверенности в собственном выборе, и эта неуверенность бегущей строкой мельтешила бы по всему ее телу, и словам, перекрывая их, и касаниям, делая из них тупые тыканья — он нарочно задерживается, потому что дома будет очевидна близость утра, в которое придется тащиться в офис, и здесь нежелание оказывалось очевидным, хотя вновь ни к чему не привязанным: отдельные действия вроде проверки почты, отрисовки логотипов и переписки с клиентами не казались ему совсем уж тошнотворными, но от самой необходимости разило так, что хотелось закупорить нос — например, буквой, этим самым веществом — но не было ли задержкой и всё это беспорядочное плескание мыслей?
Не была ли сама буква задержкой, чтобы не концентрироваться, не останавливаться, не думать о чем-то одном?
«Задержка» была еще и задержкой зарплаты, что в небольшой компании с учетом текущего само собой подразумевалось, но еще задержка была задержкой месячных у девушки — похоже, он задержался, чтобы не думать о ней.
Он долго еще задерживался — приложение клинило, интернет не ловился, деньги не хотели идти с одной карты на другую, карта не искалась, не доставалась, не вытаскивалась со дна рюкзака; ноги не слушались; автобус ближе к полуночи задерживался, то пропадая, то появляясь на интерактивной карте, которая наверняка тоже глючила; он задержался на остановке, когда приехал, чтобы покурить, задержался у магазина «Продукты 24», размышляя, стоит ли взять домой пиво, и задержался в магазине, выбирая это пиво, задержался у подъезда, чтобы покурить еще раз.
Что-то невыносимо маячило, какая-то мысль, и к ней нужно было сделать несколько шагов, но он задерживался, не хотел, и надо было уже просто плюнуть — надо было просто вернуться назад, к плану позапрошлой недели — и он харкнул вслед окурку, брошенному на асфальт, и пошел в квартиру.
Когда он вошел, они оба сказали друг другу «привет» и следом одновременно:
— Я беременна.
— Я пойду на войну.
Санкт-Петербург, 2024